Первый допрос и внутрикамерная мышеловка

Основанием для ареста Игнатия Ивановича послужили агентурно-оперативные материалы, полученные Блюхеровским райотделением НКВД еще 18 августа 1937 года. В доносе значилось:

«8 ноября 1936 г. Никитин Игнат Иванович, рождения не знаю какого года, лет 60, проживает в пос. Ферганешка, говорил: „В 1930 г. я сидел за агитацию против Сов. власти в Сибири, а освободился — сразу уехал, и сейчас красной власти я не подчиняюсь. У нас есть группа людей — вся Козулиха, Зрелкин в Уркане и другие. Все равно когда-нибудь возьмет наша“».

13 сентября 1937 года Игнатия Никитина арестовали, а 16 сентября вызвали на первый допрос. Опросив арестованного обо всех его знакомых и близких родственниках, о наличии у них арестов и судимостей, следователь Лобанов перешел к главному:

«Вопрос: Следствие располагает данными, что вы в 1930 г. арестовывались органами Советской власти. Вы это подтверждаете?
Ответ: Нет, не подтверждаю. После 1920 г. я никогда больше не арестовывался.
Вопрос: Вы лжете. Следствие требует от вас признания, за что вы были арестованы в 1930 г.
Ответ: Повторяю, что в 1930 г. я не арестовывался».

На этом допрос прервался, и Никитина увели в камеру. А уже 19 сентября 1937 года Лобанов получил донесение от внутрикамерного осведомителя. Никитин неосторожно поделился с ним обидой, пытаясь вычислить предателя среди своих:

«Никитин Игнатий Иванович пришел с первого допроса, и я его стал спрашивать, о чем с ним говорили на допросе. Никитин мне ответил, что допытываются, за что я сидел в тюрьме в 1930 г. А я отрицаю, хотя я и сидел 5 месяцев, но я не скажу ничего, умру — не скажу. Находясь в камере с остальными староверами — Зрелкиным, Мальцевым, Пироговым, он разбирал, кто их мог предать. В заключение Никитин заявил: „Нас предал Безматерных Иван, теперь я вспомнил — он нас „съел“. Присутствующие Зрелкин и остальные с ним согласились».

Далее в камерной сводке подробно описывались старые грехи Никитина, всплывшие со слов самого же подследственного:

«Кроме того, Никитин в 1924 г. приехал из Сибири ходоком по переселению, и остановился в с. Успеновка. Однажды летом в 1924 г. собралась компания у Демидова Агея (последний арестован), где присутствовали: Никитин Игнат, Малютин Павел и Безруков Иван Филатович. Никитин Игнат всем присутствующим заявил: „Согласно Священному писанию, Советская власть не будет существовать“. Безруков же подтвердил, что вот там уже идет война на границе, пришли казаки и скоро Советской власти не будет».

Упомянутый в камерном доносе старик-хлебороб Иван Филатович Безруков (1851 г.р.) был взят органами НКВД за пару недель до Никитина — 29 августа 1937 года. Агея Демидова и вовсе давно не было в живых: его арестовали повторно еще в декабре 1933 года и расстреляли весной 1934-го. Кровавая нить следствия начала стягиваться в узел.

Свидетели обвинения: «Пускай едят, собаки» и «проклятые евреи»

Следствие начало стремительно собирать официальный материал. Упомянутый в донесении бывший земляк Никитина по Пермской губернии Иван Безматерных — рабочий артельного хозяйства 63-го Биробиджанского погранотряда НКВД из Блюхерова — был немедленно вызван в органы и 21 сентября 1937 года допрошен как свидетель. Он выдал исчерпывающую и беспощадную характеристику:

«Жителя с. Ферганешки Никитина Игната Ивановича я знаю хорошо с 1920 г. У Никитина до 1920 г. хозяйство было кулацкое, крупное кулацкое хозяйство. В 1920 г. Никитин арестовывался органами Советской власти за сопротивление и саботаж — несдачу хлеба государству... поселившись в тайгу, тоже подыскал место, где жили бежавшие кулаки — Ферганешка, Козулиха, Уркан. Хочу подчеркнуть, что до поселения в с. Ферганешка, Никитин изъездил очень много мест... надел на себя маску бедняка, и стал жить единолично... как верующий человек, он рассматривал Советскую власть как власть Антихриста».

Но самым страшным в показаниях Безматерных был навет в экономическом вредительстве и антисемитизме на территории создаваемой Еврейской автономии:

«Однажды в 1935 г. я зашел в п. Ферганешку, встретил там Никитина Игната. В разговоре с ним я от него услышал антисоветское выражение, а именно: на него, как единоличника, был наложен сельхозналог. Он сказал: „Пускай едят, собаки“. Эти слова относились к Советской власти... Второй факт. В 1936 г. Никитин работал пчеловодом на пасеке от Бирофельдского колхоза. При окончании работы, осенью, и при получении расчета он мне заявил: „Все равно у проклятых евреев не буду работать“. После сдачи пасеки Никитиным обнаружилось, что он злоумышленно оставил пчел на зиму, выкачал весь мед из ульев, от чего 90 ульев за зиму погибло. Этим он достиг и доказал свою ненависть к колхозу и особенно к евреям. Не знаю, почему его за это не привлекли, нужно было его давно посадить».

Вооружившись этим доносом, следователь Лобанов 21 сентября 1937 года провел второй допрос Никитина. Крестьянин яростно отрицал оскорбления по поводу налогов и вредительство:

«Вопрос: Следствие располагает данными, что вы при уплате этого налога высказывали недовольство против Советской власти. Вы это подтверждаете?
Ответ: Нет, не подтверждаю. Никаких антисоветских высказываний я не говорил.
Вопрос: Вам следствие зачитывает выдержку из свидетельского показания Безматерных Ивана, что вы при уплате налога сказали: „Пусть едят, собаки“. Вы это подтверждаете?
Ответ: Нет, не подтверждаю. Таких слов я вообще не говорил».

Касательно работы на пасеке и антисемитизма Игнатий Иванович попытался смягчить и скорректировать грубую формулировку следователя:

«Вопрос: Следствие располагает данными, что вы, работая на пасеке в 1936 г. в Бирофельдском колхозе пчеловодом, высказывали антисоветские настроения. Вы это подтверждаете?

Ответ: При расчете с пасеки я только сказал, что у евреев больше работать не буду, и больше я ничего не говорил.

Вопрос: Вы говорите неверно. Вы сказали, что „я все равно у проклятых евреев не буду работать“. Вы эти слова подтверждаете?

Ответ: Нет, так я не говорил».

По поводу гибели пчел старый пасечник дал абсолютно логичное, профессиональное объяснение, обнажающее халатность самого колхозного руководства:

«Ответ: В 1936 г. все лето были дожди. После первого медоноса мед был выкачан из ульев, и больше медоноса не было из-за дождя. Пчелы остались без меда. Видя это, я, как пчеловод, два раза требовал от колхоза разрешения взять мед для подкормки пчел, но утвердительного ответа не получил. И при сдаче пасеки Безматерных Ивану я сдавал ульи с пчелами без меда. Хотя и видел, что от этого может получиться гибель пчел, но мер не принял».

Но Лобанову не нужны были дожди и технологические тонкости. Системе требовалось признание вины. И под тяжелым психологическим и физическим давлением Никитина сломали:

«Вопрос: Значит, вы виновны в гибели 90 ульев пчел?

Ответ: Уличенный следствием, я признаю себя виновным в гибели пчел на Бирофельдской пасеке».

Карательный механизм было уже не остановить. На следующий день, 22 сентября 1937 года, показания против Никитина поспешил продублировать его единственный сосед по крошечному хутору — старовер-единоличник Варфоломей Кирьянович Добрыгин, 1876 года рождения. При аресте и обыске Никитина Добрыгин даже выступал понятым, а теперь усердно топил соседа в кабинете следователя, во всех красках расписывая его сибирское богатство до 1920 года:

«Никитин Игнат в прошлом крупный кулак. Он имел в хозяйстве ветряную мельницу английского типа, молотилку, жнейку-сноповязалку, сенокосилку, скота имел порядочное количество... Держал батраков... В 1920 г. Никитин Игнат арестовывался за сопротивление Советской власти... В общем, метался, искал такое место, чтобы его не разоблачили как кулака и антисоветского человека».

Добрыгин послушно, слово в слово, повторил всю фабулу обвинения: и фразу про налоги («Пусть едят, собаки»), и слова про еврейский колхоз («Я больше у проклятых евреев не буду работать»), добавив от себя еще один грех — гибель 12 ульев в Биджанском сельпо в 1935 году.

Очные ставки и окончательный слом

Тогда же, 22 сентября, Лобанов провел очные ставки между Никитиным, Безматерных и Добрыгиным. Свидетели жестко стояли на своем. Игнатий Иванович предпринимал последние отчаянные попытки защитить человеческое достоинство:

«Показания свидетелей я отрицаю полностью. Говорил я только так, что евреи несправедливо делают и дела ведут, и я у них больше не буду работать. Больше я ничего не говорил».

Опровергал он и мотив «бегства» от советской власти, заявляя, что переезжал из-за разрухи и голода. Но чекистская машина не знала сбоев. В тот же день, после короткого перерыва, Лобанов в третий раз допросил Никитина и окончательно выбил из него нужные, развернутые «признания», втиснутые в рамки советского классового нарратива:

«Да, подтверждаю, что в прошлом я был кулаком. Но хочу пояснить, что до революции у нас в деревне не разбирали, кто кулак, а кто бедняк, ибо такого классового расслоения мы не знали. Правда, у нас с отцом до 1920 г. было крепкое хозяйство... Земли засевали от 14 десятин и больше... Во время переходов красных партизан у нас отобрали 2 лошади и хлеба около 50 пудов... Мы встали, в том числе и я, во враждебную позицию к Советской власти...»

Крестьянин признал и антисоветский характер религиозных бесед в Успеновке в 1924 году:

«Мы говорили, что Советская власть — власть Антихриста, и она не будет существовать. Безруков И.Ф. еще говорил: „Вот там уже идет война на границе, пришли казаки, и скоро Советской власти не будет“. Из с. Успеновки я выехал в Спасский район Уссурийской области... Этим переселением мы преследовали цель — скрыться от репрессий Советской власти, так как я и мои зятья... являлись кулаками».

Скоротечный финал дела № 22915

Два доноса, три допроса, очные ставки — вот и всё «следствие». Этого оказалось вполне достаточно, чтобы уже 6 октября 1937 года пом. оперуполномоченного Блюхеровского РО НКВД Лобанов вынес обвинительное заключение по следственному делу № 22915:

«...Поселившись в таежное село Ферганешка, вел антисоветскую агитацию, выражая недовольство Соввластью и ее мероприятиями. Как старовер, проповедовал, что Соввласть является властью Антихриста и долго существовать не будет. В 1936 г., работая на пасеке еврейского переселенческого колхоза, сознательно допустил гибель 90 ульев пчел, выражая антисемитские настроения. Виновным себя признал полностью. Постановил: следственное дело по обвинению Никитина Игнатия Ивановича направить на рассмотрение тройки при УНКВД по ДВК... Справка: арестованный содержится в арестном помещении 63 погранотряда НКВД с 13 сентября 1937 г. При обыске изъято 2-ствольное ружье».

15 ноября 1937 года судебная тройка при УНКВД по ДВК по ст. 58-10 УК РСФСР вынесла постановление: Никитина Игнатия Ивановича — расстрелять. Всего за четыре дня до этого, 11 ноября, аналогичный смертный приговор тройка вынесла его старому успеновскому собеседнику Ивану Филатовичу Безрукову. Их расстреляли в один день — 1 декабря 1937 года в Хабаровске.

Бумеранг террора: судьба обличителей

Самый страшный и поучительный парадокс Большого террора заключался в том, что маховик репрессий не щадил ни свидетелей, ни доносчиков. Карательная система ЕАО пожирала саму себя, перемалывая тех, кто еще вчера помогал ей собирать кровавую жатву.

Не прошло и полугода, как 2 апреля 1938 года Блюхеровский РО УНКВД пришел за ключевым свидетелем обвинения — пчеловодом Иваном Федоровичем Безматерных (1904 г.р., уроженцем с. Дойная Пермской губ.). Тот самый человек, который яростно изобличал Никитина в антисемитизме, вредительстве на пасеке и ненависти к Советам, сам был объявлен «врагом народа». 29 апреля 1938 года тройка при УНКВД по ДВК приговорила его к высшей мере наказания по той же «универсальной» статье 58-10 УК РСФСР. Безматерных расстреляли в Хабаровске 31 мая 1938 года.

В конце лета того же года карательная молния ударила и во второй, последний двор хутора Ферганешка. 5 августа 1938 года чекисты арестовали Варфоломея Кирьяновича Добрыгина — соседа, который помогал Лобанову топить Никитина, услужливо вспоминая его сибирские мельницы английского типа и батраков. Круг замкнулся окончательно. 27 сентября 1938 года тройка вынесла Добрыгину смертный приговор по статье 58-10. Его расстреляли в Хабаровске 11 октября 1938 года. Крошечный хутор Ферганешка остался абсолютно пустым. Из его жителей не выжил никто.

Запоздалое прощение и одинокая сопка

Пройдут десятилетия, прежде чем тоталитарное государство признает, что все эти люди были стерты в лагерную пыль ни за что. Потребовались годы, чтобы вернуть им честные имена:

Первым, еще 14 октября 1955 года, областной суд ЕАО реабилитировал Ивана Безматерных — «за недоказанностью обвинения» (архивное дело П-81931).

Агей Семенович Демидов, расстрелянный еще в 1934 году, был частично реабилитирован облсудом ЕАО 3 июня 1961 года за отсутствием состава преступления, а окончательно — прокуратурой Омской области 24 декабря 1999 года (архивные дела П-92575, П-82776).

Самого Игнатия Ивановича Никитина реабилитировали 19 июля 1989 года прокуратурой Хабаровского края по Указу ПВС СССР от 16.01.1989 года.

В тот же предвесенний для советской власти 1989 год были полностью реабилитированы и его «пособники» со свидетелями: Иван Безруков (28 апреля 1989 г., дело П-94524) и сосед-предатель Варфоломей Добрыгин (31 мая 1989 г., дело П-96359).

Сегодня от хутора со странным названием Ферганешка не найти и следа. Спустя неполный год после расстрела Добрыгина, в сентябре 1939 года, хутор был официально ликвидирован и сселен в село Новотроицкое на основании постановления облисполкома ЕАО № 379 «О плане сселения хуторов в Еврейской автономной области».

О страшной, абсурдной и поучительной трагедии приамурских староверов-единоличников и их обличителей сегодня напоминает лишь одинокая одноименная сопка Ферганешка на самом берегу реки Биджан. Она стоит как немой памятник страшной эпохе, где предательство и сотрудничество со следствием не гарантировали спасения, а безликие плановые лимиты Большого террора одинаково легко стирали в порошок и мнимых врагов, и их палачей, и их свидетелей.