Роковой август тридцать восьмого

В августе 1938 года маховик массовых репрессий Большого террора докатился до самых отдаленных уголков советского Дальнего Востока. 11 августа в селе Сталинск Сталинского (ныне Октябрьского) района Еврейской автономной области местное районное отделение УНКВД арестовало 59-летнего Тихона Григорьевича Писаревского.

Тихон Писаревский родился в 1879 году в селе Осачьево Воронежской губернии. Жизнь забросила его на берега Амура, где к моменту ареста он трудился обычным конюхом в местном зерносовхозе. Власть выдала пожилому труженику страшный, не требующий доказательств ярлык — «СОЭ» (социально-опасный элемент). Под арестом его содержали в селе Амурзет.

Для выполнения плана по ликвидации так называемых «повстанцев» штатных чекистов в районе не хватало. К допросам в качестве «помощников» привлекли сотрудников милиции — уполномоченных уголовного розыска Травинского и Когана.

Протокол одного ареста

Свидетельства соучастников, прозвучавшие позже на допросах, раскрывают циничную изнанку следственного процесса. Руководил районным отделением УНКВД младший лейтенант госбезопасности Александр Константинович Кизилевич. Из его показаний следовало, что поводом для раскрутки дела послужили сфабрикованные показания на другого арестованного — Димова.

Под давлением милиционера Травинского Димов «показал», что в Сталинском зерносовхозе действует антисоветская группа из четырех-пяти кулаков. Имя конюха Писаревского тут же попало в разработку.

Из показаний А. К. Кизилевича: «Вечером Травинский вызвал Писаревского и допрашивал его всю ночь. Идя на работу, я услышал у них в кабинете шум. Когда я зашел в кабинет, то Писаревский стоял со связанными ремнем руками».

Начальник районного отдела зафиксировал применение пыток, но ограничился лишь дежурным замечанием. Днем пожилого конюха продолжили истязать Травинский и Коган.

Анатомия пытки и «конвейер»

Писаревского бросили на «конвейер» — систему непрерывных многодневных допросов, лишавшую человека сна, еды и воды. Оперуполномоченный Лев Александрович Коган подробно описывал, как сменял напарника:

Из показаний Л. А. Когана: «Со связанными руками Писаревский стоял с 8 часов вечера и до 2-х часов ночи. Лично я начал допрашивать Писаревского 28 августа 1938 года с 23 часов... Травинский ушел отдыхать, а я один продолжал допрос приблизительно до 5 часов утра».

Непосредственный исполнитель истязаний Наум Соломонович Травинский на следствии даже не пытался раскаяться. Он констатировал насилие как служебную обязанность:

Из показаний Н. С. Травинского: «Применение мер физического воздействия нам не запрещали, а если мы не применяли, то нас обвиняли в том, что мы плохие следователи. Когда мы связывали руки арестованным, то они стонали, и эти стоны были слышны на улице».

Чтобы крики мучеников не мешали советским гражданам, чекисты приняли меры безопасности: к зданию Управления запретили подпускать посторонних, а паспортный стол эвакуировали в здание райисполкома.

Травинский детально описал технологию расправы над Писаревским. Руки жертвы туго стягивали ремнем за спиной, умышленно заламывая и сгибая их в районе локтей за жесткую спинку стула. Кисти рук, опущенные вниз, стремительно наливались кровью и синели от страшного отека. Палачи играли со старым человеком в жестокую игру: руки периодически развязывали, когда он соглашался подписать протокол, но стоило измученному конюху отказаться от лжи, как ремни затягивались снова.

Смерть на полу коридора

Утром 29 августа 1938 года Травинский застал Писаревского в критическом состоянии. Пожилой мужчина был смертельно бледен, покрыт холодным потом и непрерывно дрожал. Руки превратились в бесформенные синие опухоли. Конюх умолял следователя разрешить ему лечь, жалуясь, что умирает.

Вместо вызова врача Травинский с помощью дежурного просто выволок теряющего сознание старика в коридор райотдела и бросил на пол. Единственным «милосердием» стал глоток воды, который Травинский дал Писаревскому по его просьбе. В таком состоянии полураздетого, хрипящего старика зафиксировал паспортист Исаак Пекарь:

Из показаний И. М. Пекаря: «Я обратил внимание на неестественное состояние Писаревского, который сидел, откинувшись, на стуле, со свалившейся набок головой и полузакрытыми глазами. Руки у него были развязаны, но сильно опухшие, синего цвета. Такого же цвета, но несколько бледнее, было и лицо. Писаревский был весь в поту, со свалившимися брюками, был виден голый живот, и очень тяжело дышал».

Весь день изувеченный человек лежал на полу проходного коридора, а мимо него по служебным делам ходили сотрудники. Конюха не возвращали в камеру только потому, что из-за страшного отека рук его «неудобно было туда отправлять». Около пяти часов вечера 29 августа 1938 года Тихон Писаревский скончался прямо на полу. Не выдержало сердце. Даже сам палач Травинский позже признал: «Я убежден в том, что разрыв сердца у Писаревского произошел именно в результате стягивания ему рук ремнем. Так как он был очень тучный, перенести подобную пытку он не мог».

Заметание следов под диктовку

Реакция руководства была мгновенной — скрыть следы преступления. Кизилевич связался с заместителем начальника УНКВД по ЕАО Ларкиным, который отдал четкий приказ: труп тайно вскрыть и схоронить ночью, чтобы никто из колхоза не увидел.

Законность в районе отсутствовала полностью. Прокурора о смерти арестованного даже не известили, так как, по признанию Кизилевича, прокуратура вообще не вела надзор за делами «троечного контингента». Природная катастрофа — сильное наводнение на Амуре — отрезало район от областного центра, превратив его в изолированную зону беззакония. Вместо независимых судебных экспертов к делу тайно привлекли заведующую районной больницей Илю Юрьевну Бронштейн.

Глухой ночью, около двух часов, участковый уполномоченный Григорий Бровко и милиционеры Кац и Ильин вывезли тело Писаревского в степь на кладбище. Вскрытие проводили прямо на земле на рассвете. Врач зафиксировала реальное состояние тела, что категорически не устроило оперуполномоченного Федора Федоровича Шумкина.

Из показаний Г. Ф. Бровко: «Врач в комнате секретаря села писать акт... А утром этот врач очутился в кабинете у Шумкина, который сделал замечания на неправильность записи в акте. Врач не протестовала против этого и изменила акт согласно замечаний Шумкина. Акт был забракован...»

Начальник Сталинского РОМ Иван Васильев позже подтвердил со слов испуганной Бронштейн, что первый акт был уничтожен, а новый она написала под диктовку Кизилевича. Чекисты заставили врача внести в документ ложь: «при осмотре и вскрытии трупа Писаревского признаков насильственной смерти не обнаружено». Убийство официально оформили как естественную кончину от порока сердца.

Сделка с системой вместо правосудия

В феврале 1939 года, когда эпоха Николая Ежова сменилась бериевской «оттепелью», верхушка биробиджанского чекистского аппарата была арестована. Руководителей УНКВД по ЕАО обвинили в фальсификации дел, массовых безосновательных арестах невинных граждан и выбивании показаний для Тройки, отправлявшей людей на расстрел. В число обвинений вошло и убийство конюха Писаревского.

23 августа 1940 года Военный трибунал войск НКВД СССР Хабаровского округа осудил биробиджанских чекистов по статье 193-17 п. «а» УК РСФСР за злоупотребление властью:

Соловьёв (начальник УНКВД по ЕАО) — 10 лет лишения свободы;

Ларкин (заместитель начальника УНКВД по ЕАО) — 10 лет лишения свободы;

Кизилевич (начальник Сталинского РО) — 10 лет лишения свободы;

Лущик (сотрудник УНКВД) — 8 лет лагерей;

Шумкин (оперуполномоченный, забравковавший акт) — 8 лет лагерей.

Однако те, кто своими руками до смерти затягивал ремни на локтях старика — милиционеры Лев Коган и Наум Травинский, — к уголовной ответственности так и не привлекались. Система применила к ним изощренную логику спасения «своих кадров».

Хабаровское краевое руководство УНКВД вынесло заключение, полностью освободившее непосредственных убийц от суда. Их садизм списали на «выполнение прямых указаний начальников Соловьёва и Ларкина», а также на «недостаточный опыт в чекистской работе людей, недавно пришедших в органы».

Финальным аккордом цинизма стало то, что палачи избежали наказания именно потому, что... честно сознались. Поскольку Коган и Травинский подробно рассказали следствию, как именно они замучили человека, руководство решило, что «привлечение их к уголовной ответственности необходимостью не вызывается». Уголовные дела в отношении исполнителей (Когана, Травинского, Суворова, Ефимова, Конычева, Полянина, Лаптева, Щурова, Нехина и др.) возбуждать не стали, ограничившись мягкими административными взысканиями.

Вместо послесловия

Цена человеческой жизни в зерносовхозе села Сталинск в 1938 году оказалась равна административному выговору для его убийц. Тихон Григорьевич Писаревский погиб в страшных муках, его тело тайно зарыли в степи, а те, кто морил его жаждой и ломал ему суставы, продолжили носить погоны.

Эта история — документальное свидетельство того, как тоталитарная машина умела прощать палачей нижнего звена, если те оставались лояльными системе и вовремя сдавали вышестоящее руководство. Правда о гибели воронежского крестьянина на берегах Амура уцелела лишь на страницах уголовного дела его нерасследованных мучителей. Тихон Писаревский был полностью реабилитирован посмертно, но подлинный суд над его убийцами свершился только на страницах истории.